Музей Набокова в Петербурге

Музей Набокова в Петербурге

НАБОКОВА В. В. МУЗЕЙ С.-Петербургский (Б. Морская ул., 47), осн. в 1993 по инициативе Набоковского фонда. В 1998 получил статус негос. музея и совр. назв. Находится в доме, где В. В. Набоков родился и жил вместе с родителями до 15.11.1917 (1-я пол. 19 в.; перестроен: 1874, арх. Л. Ф. Яфа; 1901-02, арх. М. Ф. Гейслер, Б. Ф. Гуслистый). В быв. столовой, гостиной, комитетской, телефонной комнатах и б-ке размещены экспозиции: "История дома Набоковых", "Семейный альбом", "Жизнь и творчество В. В. Набокова", "Усадьбы". Среди экспонатов - семейные альбомы и часть коллекции бабочек, собранной писателем и переданной в дар музею Гарвардским ун-том. В музее проходят ежегодные Набоковские чтения, конференции, семинары, выставки, лит.-муз. вечера.

Набокову В. В., мемориальная доска

Набокову В. В., мемориальная доска

«В этом доме родился писатель Владимир Владимирович Набоков. 1899–1977»

1992. Арх. Михайлов С. Л. Гранит.

Большая Морская ул., 47. (Ф-221)

Набокову В. В., памятник

Наименования альтернативные
Одинокий король, скульптурная композиция

Открыт 25 мая 2007 года во дворе филологического факультета СПбГУ. Скульптор В. Н. Аземша. Памятник выполнен из металлических труб в виде подставки, напоминающей мольберт и орган одновременно. Укрепленный на лицевой стороне бронзовый барельеф, изображающий писателя сидящим за шахматной доской, получил название "Одинокий король". Скульптор в интервью ИТАР-ТАСС пояснил, что "Одинок всегда тот, кто король". На бронзовой плите он поместил строки из романа Набокова "Дар": "...продленный призрак бытия синеет за чертой страницы, как завтрашние облака, - и не кончается строка. В. Набоков - Сиринъ". Рядом посажена "Литературная рощица" – несколько молодых деревьев, привезенных из Выры, бывшего имения Набоковых. Высота памятника 189 см. Размеры рельефа - 70 Х 50 см. Лит.: Набоков встретился с Ахматовой // Невское время. – 2007. – 26 мая; Янова К. Гений без места: памятник Набокову в Петербурге поставят рядом с бронзовой таксой // Смена. - 2007. - 10 марта. - С.3; Золотоносов М. Памятник неизвестному гению: зачем в Петербурге опять ставят памятники? // Город. - 2007. - № 25

Виктор Ерофеев так описывает могилу писателя возле маленького курортного городка Монтре на берегу Женевского озера: «Никогда не видел более эстетского надгробия. Роскошный голубой камень. Надпись по-французски: Vladimir Habokov, ecrivain (писатель) и годы жизни. Ни креста, ни портрета. Зато воздух (Ароматы! Птицы! Закат!): кладбище на склоне холма

ПРОСТО НАБОКОВ

Эрнст НЕХАМКИН (Нью-Йорк)

Вестник" №10(217), 11 мая 1999

В марте 1922 года в Берлинской филармонии перед аудиторией российских эмигрантов с лекцией "Америка и восстановление России" выступил Павел Николаевич Милюков, лидер партии конституционных демократов, бывший министр иностранных дел Временного правительства. Лекция прошла успешно, довольный лектор, улыбаясь, сходил со сцены, как вдруг раздались выстрелы. Тщедушный лысый человечек с лицом дегенерата, бормоча что-то невнятное, палил в Милюкова с пяти шагов и не мог попасть. К террористу метнулся высокий седой человек в элегантном костюме, схватил его за руку и повалил на пол. В это время подскочил второй террорист и с криком "Отомстим за царя!" несколько раз выстрелил в спину высокого человека. Так погиб Владимир Дмитриевич Набоков, один из лидеров партии кадетов, выдающийся публицист, поборник всеобщего равенства перед законом, юрист, неоднократно выступавший в защиту несправедливо осужденных, в том числе печально знаменитого Бейлиса. За телом отца приехал его старший сын Владимир, начинающий писатель, потерявший бесконечно дорогого человека, обожаемого им с детства.
==
В марте 1919 года все министры Крымского правительства с семьями поднялись на борт греческого судна "Надежда", который держал курс на Константинополь. Через Марсель и Париж семья Набоковых добралась до Лондона. В Лондоне Владимир вел светскую жизнь, бывал на балах и даже танцевал однажды фокстрот с самой Анной Павловой.

Чтобы не сдавать предварительный экзамен в Кембридж, он взял у товарища по училищу его отличный табель успеваемости, здраво рассудив, что англичане не разберутся, чей это документ и что там написано по-русски. 1 октября 1919 года он начал занятия в Кембриджском колледже Святой Троицы (Тринити-колледже) на стипендию, которая выдавалась детям видных русских эмигрантов. Сначала он стал изучать зоологию, но потом переключился на французскую и русскую литературу.

В следующем году семья Набоковых перебралась в Берлин, где Владимир Дмитриевич стал издавать газету "Руль", на страницах которой родился писатель Владимир Сирин - псевдоним младшего Владимира Набокова.

После гибели отца Владимир вернулся в Кембридж, закончил его с отличием в том же 1922 году и в следующем году переехал в Берлин.
=====================
А когда по улицам Берлина загрохотали сапоги гитлеровцев, нужно было спасать жену от неминуемой гибели в концлагере. В 1937 году Набоковы перебрались в Париж, а в мае 1940 года, когда и там загрохотали те же сапоги, эмигрировали в США.
==============
Успех "Лолиты" изменил жизнь Набокова. Он заработал достаточно денег для того, чтобы заниматься лишь делами, которые ему нравились; критика теперь оценивала его работы с большим вниманием и интересом. Однако же противоречивая слава "Лолиты", принесшая автору мировую известность (писатель, правда, говорил: "Знаменита Лолита, а не я"), помешала присуждению Нобелевской премии, на которую Набокова выдвинул в 1972 году Александр Солженицын.
==================================
Всю жизнь преклоняясь перед памятью отца (в 1965 году были опубликованы "Примечания к тюремным письмам В.Д.Набокова"), сын не унаследовал отцовского политического темперамента. Как чумы, чурался он всяческих группировок, союзов, объединений, отказавшись даже от избрания в Национальный институт литературы и искусства.
Лишь один раз он выступил в печати с политическим заявлением, протестуя против преследований советскими властями российского правозащитника Владимира Буковского.
====================
Владимир Владимирович Набоков умер 2 июля 1977 года в Монтрё, похоронен в швейцарском городе Кларенсе рядом со своей прабабушкой Прасковьей Набоковой. На его могиле плита с простой надписью на французском языке: "Владимир Набоков. Писатель. 1899-1977". Просто Набоков...
============
Набоков как-то сказал: "Жизнь - это великий сюрприз. Я не вижу, почему бы смерти не быть еще большим сюрпризом". В каком-то смысле он был прав: за порогом смерти его ждало бессмертие.

До падения Франции Набокову угрожала еще большая опасность, чем его жене и сыну

Омри Ронен

Их было четверо, Вера, Надежда, Любовь и Софья, но вторая, веселая и безответственная в молодости, стала злой святошей, искажавшей стихи и мысли спутника своей жизни после его мученической кончины; третья, "Прекрасная Дама", превратилась в банальную Нину Заречную; четвертая, семь раз переписавшая "Войну и мир" и пятнадцать раз беременевшая, — в литературную завистницу, сочинявшую бездарные романы, и только первая, по верному слову Г.А. Барабтарло, "непонятным для нас образом" "извлекла" (elicited) из творческого лона своего мужа его несравненные произведения.

В Америке книги Н.Я. Мандельштам в свое время способствовали широкой известности имени "Осип Мандельштам" среди интеллигентных читателей. В университетах, однако, его поэзию больше не преподают, как, бывало, преподавали запоем в 1970-е годы. Зато ее книги проходят по непременному разряду феминистской словесности — вместе с "Тридцатью тремя уродами", "Ключами счастья", перепиской Цветаевой с Рильке и воспоминаниями обеих Гинзбург.

Тихая, скромная слава Веры Евсеевны Набоковой стала громкой и яркой незадолго до столетия со дня ее рождения, которое мы сейчас отмечаем (05 января по новому стилю).

Четыре семестра назад у меня появилась студентка, на обычный мой вопрос, читала ли она Набокова и что побудило ее заняться этим писателем, ответившая так: Набокова еще не читала, но прочла книгу Стэйси Шифф "Вера". С тех пор почти на каждом из моих набоковских курсов бывает одна такая студентка — всегда одна, серьезная, строгая, совсем молоденькая, прошедшим летом прочитавшая отмеченную Пулитцеровской премией книгу о Вере.

Книга, в самом деле, хороша: умна, остроумна, изящна и увлекательна

По мстительности моего характера я рад не только тому, что на основании огромного документального материала написана биография, достойная этой необыкновенной женщины, но и тому, что некоторые старинные недоброжелатели В. Е. Набоковой дожили до выхода в свет такой книги.

Последний абзац авторского "Вступления" к труду Стэйси Шифф (более 450 страниц убористой печати) начинается словами: "Этот том — не том литературной критики" ("This volume is not one of literary criticism", то есть не литературоведческое исследование, — по-английски нет и, кажется, никогда не будет слова "литературоведение").

На самом деле, однако, и любознательный читатель, и профессиональный литературовед-комментатор найдет в этом объемистом томе много такого, что бросает новый свет на старые загадки набоковских произведений.

Взять хотя бы повесть 1930 года "Соглядатай". Большая часть читателей, как Набоков и сам пишет в предисловии к английскому переводу ("The Eye"), очень скоро догадывается, что рассказчик-соглядатай и есть тот персонаж, за которым он следит, — Смуров. Трудность не в этом, а в том, как определить по книге, жив ли Смуров и только считает себя мертвым, или же происходящее с ним после попытки покончить с собой есть, как он полагает сам, инерция разбежавшегося воображения самоубийцы в посмертном самосознании души (подобная проблема, кажется, впервые возникла у Набокова в драме "Смерть").

Стэйси Шифф ссылается на неопубликованное письмо Набокова к В. Е. Набоковой от 12 мая 1930 года, в котором тот "с удовлетворением отмечает, что его родные, когда он прочел им в Праге "Соглядатая", сразу поняли: герой повести умер, и душа его переселилась в Смурова". Прежде Брайан Бойд в своей фундаментальной биографии Набокова толковал это письмо в противоположном смысле: "Они (родные) неправильно поняли рассказ, думая, что герой в самом деле умер в первой главе и что душа его тогда вошла в Смурова". Г.А. Барабтарло, со своей стороны, подозревает, что Стэйси Шифф неверно прочла письмо Набокова.

Не видев письма, я не могу уверенно утверждать, кто тут прав, но чтение Стэйси Шифф представляется мне убедительным и интересным. Такое чтение подсказывает возможность более проницательного подхода к временной и причинной структуре повествования, с помощью которого ряд загадочных описательных подробностей сюжета получит новое, непротиворечивое объяснение.

Если некий "соглядатай", застрелившийся в начале повести, захватил физическое существо Смурова (как в рассказе Уэллса "Похищенное тело"), то как объяснить, что Кашмарин, избивший "соглядатая" в завязке повести и тем доведший его до самоубийства, узнаёт его в облике Смурова в развязке? Почему узнают "соглядатая" после самоубийства и старушка-немка, сдававшая ему комнату, и хозяин книжного магазина спиритуалист Вайншток?

Здесь необходимо прибегнуть к так называемому ретроанализу, о котором любил упоминать в подобных случаях сам Набоков: при решении некоторых шахматных задач следует определять, например, последний ход противника, предшествовавший положению, данному на доске (скажем, была ли пешка на проходе). Если "соглядатай", как, по мнению Стэйси Шифф, свидетельствует письмо Набокова, действительно умер и каким-то образом переселился в обличье Смурова, то произошло это еще до начала повествования, в предыстории.

Самоубийство же, с его пародией на "Сон смешного человека", в самом деле, "соглядатаю" не удалось. В пользу такого истолкования говорит необычайное для набоковских героев отсутствие у повествователя каких-либо воспоминаний детства. Дальше единственного университетского года и отъезда из России память "соглядатая" не простирается. Есть и отчетливая, недвусмысленная деталь в описании "соглядатая" до покушения на самоубийство. Уже тогда, а не только после "самоубийства" повествователь был "соглядатаем".

Он стал им после той своей смерти, которая произошла до начала повести, а не после выстрела, разбившего кувшин с водой. Возвращаясь на рассвете от Матильды Кашмариной, до самоубийства, он размышлял об этой своей необычайной зрячести: "...человеку, чтобы счастливо существовать, нужно хоть час в день, хоть десять минут существовать машинально. Я же, всегда обнаженный, всегда зрячий, даже во сне не переставал наблюдать за собой, ничего в своем бытии не понимая, шалея от мысли, что не могу забыться, и завидуя всем тем простым людям — чиновникам, революционерам, лавочникам, — которые уверенно и сосредоточенно делают свое маленькое дело. У меня же оболочки не было".

Это, разумеется, картина того существования после смерти в виде обнаженного, бессонного, всевидящего и отчужденного глаза, которое позже Набоков описал в стихотворении "Око" (навеянном образом из рассказа Эдгара По "Разговор Моноса и Уны"): "К одному исполинскому оку — / без лица, без чела и без век, / без телесного марева сбоку — / наконец-то сведен человек".

Есть в повести о соглядатае и точное указание на то, что имя "Смуров" принадлежало повествователю и до его "самоубийства". Приходя в себя в больничной палате, он "все помнил — имя, земную жизнь — со стеклянной ясностью..." Следовательно, отчуждение от имени произошло еще прежде: тогда, когда душа умершего безымянного персонажа — в восстанавливаемой предыстории повести — вселилась в тело Смурова.

Весь сюжет "Соглядатая", с его посмертным отчуждением от тела и имени, таким образом, развивает основные мотивы известного "летейского" стихотворения Мандельштама: "Я в хоровод теней, топтавших нежный луг, / С певучим именем вмешался, / Но все растаяло, и только слабый звук / В туманной памяти остался. // Сначала думал я, что имя — серафим, / И тела легкого дичился, / Немного дней прошло, и я смешался с ним / И в милой тени растворился..."

Таким образом, тематическая функция покушения на самоубийство в повести заключается в том, что, коренным образом отделив имя и тело Смурова от души "соглядатая", иллюзия "второй смерти" способствовала — после долгих мытарств двойничества в состоянии, которое невропатологи и оккультисты называют "автоскопией", — воссоединению "соглядатая" и Смурова в обновленном и освобожденном воображении героя, осознавшего прежде непонятный ему смысл его бытия как посмертного и потому свободного.

Исследователю творчества Набокова книга Стэйси Шифф даст немало подобных мельком упомянутых фактов и зорких наблюдений, ценных для понимания самых загадочных набоковских тем, образов и сюжетов.

Однако главная заслуга автора — это заслуга биографа-историка

Литература факта в наши дни главенствует в искусстве слова: выходят в свет отлично написанные биографии и исторические труды, но большая часть их трактует о политических или идеологических фигурах, о вождях, политиках, пророках, боготворимых шарлатанах, всесильных палачах и бессильных мучениках истекшего века. Разоблачение лжепророков и прошлых заблуждений полезно, а иногда и прекрасно с художественной точки зрения. Но тщетно ищем мы книги о героях или о людях "истинно прекрасных". Даже поэты перестали о них писать, что уж говорить об историках.

Стэйси Шифф написала книгу об истинно прекрасной и героической женщине и ее повседневном праздничном труде — жены Набокова, музы, читательницы, помощницы в большом и малом, хранительницы бездомного очага и порога, водительницы автомобиля и судьбы, партнера в шахматной игре и в других, нездешних играх, наставницы и матери его сына.

Два поворотных пункта особенно ярко рисуют подвиг жены. Один из них подан у Стэйси Шифф вкратце, с весьма осторожным и, очевидно, сглаженным выбором событий и имен. Зато другой описывается в мельчайших эмоциональных и деловых подробностях (за исключением, кажется, одного небольшого, но характерного эпизода).

Впрочем, приемы умолчания в этой книге тоже хороши, во всяком случае, с художественной точки зрения. Какова бы ни была их идеологическая или бытовая подкладка, они способствуют напряженности документального рассказа.

Первым поворотом было почти чудесное избавление семьи Набоковых в 1940 году от неминуемой гибели в Европе; вторым — спасение, публикация и волшебный успех книги под названием "Лолита", освободившей писателя от поденного преподавательского труда.

Побегу Набоковых из рушившейся Франции, описанному в "Других берегах" на фоне соприродной ему шахматной задачи, посвящено немало страниц в разных книгах. Один мой бывший гарвардский однокашник, автор книги о Гайто Газданове, довольно натянуто ставит своего героя в нравственный пример Набокову:

Набоков отказался дать подписку о лояльности, чтобы не быть мобилизованным, оттого, дескать, и должен был покинуть Францию

Но в отличие от газдановского биографа, а может быть, и от самого Газданова, Набоков знал цену не только "Германии громкого Гитлера", но и "Франции молчаливого Мажино". Здесь нельзя не признать задним числом пророческой одну из многочисленных ошибок Эндрю Фильда в его книге "VN": он назвал уже французское правительство 1939—1940 годов "правительством Виши". У него же описано нелепое или деланное недоумение Зинаиды Гиппиус, всё спрашивавшей Набокова: "Вы уезжаете в Америку? Почему вы уезжаете?"

Так и о. Иоанн Шаховской, подобно Карсавину считавший, что евреи должны "сораспяться Христу", советовал В. Е. Набоковой в 1937 году не уезжать с сыном из Германии, а остаться и принять муки. (Проповедь будущего архиепископа Сан-Францисскского по поводу немецкого вторжения в СССР, напечатанную в берлинском "Новом слове" 29 июня 1941 года, мне показал когда-то мой йельский сослуживец С.-С., бывший сотрудник Остамта, принадлежавший к карловацкой церкви и ставленников московской патриархии не жаловавший. Я читал недавно, что теперь эта проповедь доступна и в России читателям журнала "Истинное православие". Набоковы о ней, очевидно, не знали, иначе вряд ли согласились бы принять владыку Иоанна, когда он пожелал увещевать отпавшего от церкви писателя в его швейцарском уединении.)

До падения Франции Набокову угрожала еще большая опасность, чем его жене и сыну

В любую минуту он мог быть мобилизован или интернирован в одном из тех французских концлагерей для иностранных беженцев, которые описал Кестлер в книге "The Scum of the Earth" ("Сор земли"). Так как денег на билеты для всей семьи не было, вставал вопрос, не уехать ли Набокову в Америку сначала одному.

"Антисемитам, — пишет Стэйси Шифф, — колебания Набокова по этому поводу пришлись очень на руку" (в определенных кругах считалось, да и сейчас считается, что Набоков рад был бы сбежать от жидовки жены и жиденка сына).

Однако, даже если бы Набоков и решился на этот шаг, французы все равно отказали бы ему в визе на выезд. Деньги на билеты в конце концов были собраны среди русских евреев Парижа и друзей Набокова. Половину их стоимости оплатила американская организация помощи еврейским беженцам HIAS, да и французский корабль "Шамплен", на котором они предполагали плыть за океан, был зафрахтован этой организацией. Кажется, и визы на въезд в США были получены по еврейской, а не по русской квоте. Во всяком случае, так рассказывал сыгравший не последнюю роль во всех этих хлопотах композитор Николай Дмитриевич Набоков, который в 1976 году в Иерусалиме — с несвойственной ему застенчивой улыбкой — вспомнил оброненные когда-то мимоходом слова своего кузена: "Все-таки если бы не Ника, мы бы погибли".

Визу на выезд из Франции добыла для Набокова его жена, которой, как пишет ее биограф, пришлось для этого поступиться своим непреложным нравственным правилом: честностью в делах.

Еще в первой части книги, описывая честность как "почти религиозный принцип" у Веры Евсеевны и у ее отца, Стэйси Шифф очень к месту цитирует слова Мандельштама из "Шума времени": "Отец часто говорил о честности деда как о высоком духовном качестве. Для еврея честность — это мудрость и почти святость".

Но В. Е. Набокова была знакома, вероятно, еще по своей службе в представительствах Франции в Берлине, с некоторыми особенностями французского бюрократического делопроизводства, неповоротливый деспотизм которого, к счастью, ограничен почти повсеместным взяточничеством. Жизнь великого писателя и его семьи была спасена с помощью двухсот франков: "...после нескольких месяцев ходатайств, просьб и брани, удалось впрыснуть взятку в нужную крысу в нужном отделе, и этим заставить ее выделить нужную visa de sortie…" ("Другие берега").

Биограф Газданова (заслуживавшего лучшей судьбы) написал ханжескую ерунду по пустяковому с исторической и моральной точки зрения поводу "удостоверения лояльности". Вряд ли "верность Франции", которая, уже изменив Чехословакии, в сороковом году ждала только случая изменить самой себе, может служить нравственным мерилом бесподданного, бесправного и ничем ей не обязанного русского писателя-эмигранта.

Но был и другой, серьезный и все еще не оконченный "старинный спор"

По адресу таких людей, как Набоковы, звучали более тяжкие, более обидные своей несправедливостью и более памятные исторические упреки. Ахматова в не лучших своих стихах попыталась превратить беду русской внутренней эмиграции ("Вместе с вами я в ногах валялась / У кровавой куклы палача") — в добродетель:

"Нет! И не под чуждым небосводом, / И не под защитой чуждых крыл — / Я была тогда с моим народом, / Там, где мой народ, к несчастью, был". Сорока годами раньше она хоть и писала "надменно", что вечно жалок ей изгнанник, темна дорога странника и "полынью пахнет хлеб чужой", но признавала, что белый эмигрант из страны, где мучают людей и растлевают детей, был прав перед "красными башнями родного Содома": "...праведник шел за посланником Бога, / Огромный и светлый, по черной горе".

В 1965 году Набоков сказал, выступая по нью-йоркскому телевидению: "Когда я читаю стихи Мандельштама, сочиненные под проклятой властью этих зверей, я чувствую какой-то беспомощный стыд за то, что я так свободно живу, и думаю, и пишу, и говорю в свободной части мира. — Это единственное время, когда свобода горька". В своем счастливом зарубежье Набоков чувствовал укор совести только тогда, когда думал о мученическом венце Мандельштама.

Но Мандельштам был бездетен

Долг может требовать личного самопожертвования, но не принесения ребенка в жертву Молоху высшего принципа. При таких обстоятельствах все моральные дилеммы становятся единорогами, как сказал набоковский Адам Круг. Удел сына Ахматовой, пережившего лагерь, войну и снова лагерь, чтобы прославиться созданием на русской почве одной из тех животноводческих идеологий, которые выводил с помощью отдаленной гибридизации ХХ век, едва ли не страшнее судьбы погибшего на фронте сына Цветаевой.

В одном месте своей книги Стэйси Шифф не без удивления пишет, что даже С. А. Карлинскому не удалось убедить В. Е. Набокову в достоинствах Цветаевой — "женщины, совмещавшей брак, материнство и литературное поприще" (не могу заставить себя перевести дословно англо-американское выражение "literary career").

В самой Набоковой была несгибаемая гордость, воспрещавшая ей в тяжелые времена жаловаться на "быт" и "среду"

Она говорила о Цветаевой: ее печатали в эмиграции не меньше, чем других, и жилось ей не хуже, чем другим, "но в письмах у нее все время повторяется все та же не очень располагающая к ней ноющая нота". Заметно, однако, что Веру Евсеевну угнетало зависимое положение Набокова в качестве профессора колледжа, невозможность всецело отдаться литературному труду и любимым занятиям, недостаточная признанность, провинциальная, хоть и живописная Итака с ее долгими льдистыми зимами и — не в последнюю очередь — то, что ограниченность в средствах не позволила им дать сыну все те радости детства и отрочества, которые сами они знали до революции.

Тут-то пришла "Лолита", а за нею продюсер Гаррис и режиссер Кубрик, материализовавшись из пророческого сна молодого Набокова, в котором ему явился покойный чудак-дядя Василий Иванович Рукавишников, пообещав вернуться в обличье двух клоунов, "Гарри и Кувыркина", и возместить свое наследство, утраченное любимым племянником в 1917 году.

Стэйси Шифф живо описывает ставшее легендарным происшествие на улице Сенека (названной не по имени старшего или младшего Луция Аннея, а в память местного индейского племени): осенью 48-го года Вера выхватила из "бледного пламени" жестяного чана, в котором горели палые листья, первую рукопись "Лолиты" и ногами затоптала огонь, уже охвативший страницы: "Отойди отсюда! Мы это сохраним" ("Get away from here! We are keeping this").

В последовавшие годы, когда работа над "Лолитой" у Набокова не клеилась, она еще несколько раз останавливала аутодафе "Жуаниты Дарк"... Зато халтурных стокгольмских издателей "Лолиты" она впоследствии судом заставила сжечь весь тираж чудовищного шведского перевода.

Наконец, книга была завершена, и тогда началась эпическая борьба за публикацию "Лолиты", за утверждение ее художественного права на существование и за вызволение ее из когтей парижского издателя порнографической литературы. Здесь Стэйси Шифф держит читателя, хоть тот и знает, что все хорошо кончилось, в неослабевающем напряжении, описывая грандиозный прием, устроенный издателями Вейденфельдом и Никольсоном в лондонском "Ритце" в честь Набоковых, которых в Англии повсюду сопровождали телохранители и полицейские агенты в штатском, а журналисты — преждевременно — фотографировали за решеткой гостиничного лифта. Прием происходил в ту ночь, когда британское правительство решало, подвергнуть ли издателей судебному преследованию.

Доброжелатель из парламентской комиссии сообщил Вейденфельду по телефону о том, что правительство решило не подавать в суд. Вскочив на стол, Никольсон оповестил об этом триста пятьдесят гостей, восторженные клики которых "были слышны за несколько кварталов". "Вейденфельд вспоминал, что Вера вытерла глаза батистовым платком". Кажется, это единственный эпизод в книге, когда мы видим Веру в слезах. После смерти Набокова она только один раз проявила отчаяние, — сказав сыну: "Давай наймем аэроплан и разобьемся".

Оба умели летать

Передо мной лежит сейчас не совсем обычный экземпляр "Лолиты": перепечатка парижского издания "Олимпия Пресс", сделанная по особому разрешению иерусалимским книжным агентством Стейнмацкого в 1958 году для исключительного распространения в Израиле. Годом раньше я читал два зелененьких парижских томика, не отходя от книжной стойки: они стоили половину моего месячного бюджета.

Владелец "Олимпии" с раздражением пишет в мемуарной статье, что ему досталось на орехи за эту перепечатку от владельца американских прав на "Лолиту" Минтона (которому, как рассказывает Стэйси Шифф, посоветовала взяться за публикацию скандальной книги бывшая парижская хористка...). "Я к этому делу не был причастен, потому что г-жа Набокова заставила нас предложить права Стейнмацкому. Я так и сказал, но никто и не подумал передо мной извиниться" (Морис Жиродиа, "Грустная, неизящная история Лолиты").

Счастливы вдовы, которые не сочиняли ни объяснительных, ни оправдательных, ни обвинительных воспоминаний

Другие прошли и еще не раз пройдут по следу двух сплетенных вечным вензелем жизней. Вера Евсеевна написала предисловие к сборнику стихотворений Набокова, указав на основную их тему "потусторонности", и перевела на русский язык "Бледный огонь":

"Ты слышишь этот странный звук?" "Это ставень на лестнице, мой друг".  "Этот ветер! Не спишь, так зажги и сыграй Со мною в шахматы". "Ладно. Давай".  "Это не ставень. Вот опять. В углу". "Это усик веточки скребет по стеклу".  "Что там упало, с крыши скатясь?" "Это старуха-зима свалилась в грязь".  "Мой связан конь. Как тут помочь?" Кто мчится так поздно сквозь ветр и ночь?  Это горе поэта, это - ветер во всю свою мочь, Мартовский ветер. Это сын и дочь.

В сотрудничестве с Г. А. Барабтарло она написала статью об открытом ею еще в пятидесятые годы неизвестном источнике "Пиковой дамы" у Ф. де ла Мотт Фуке. Статья эта останется в пушкинистике.

Однажды в гостях у А. А. Штейнберг в Иерусалиме, смеясь какой-то литературной шутке, Н.Д. Набоков сказал: "Как ему было бы приятно за этим столом! Как он любил такие разговоры! Но она, — шепотом, — Вера, она его держала за письменным столом, она говорила: твое дело — писать! Но, конечно, без нее он не написал бы и десятой доли того, что написал..."

В последнем абзаце вступления к своей книге Стэйси Шифф нашла верные слова о том, кто была Вера: "С самых ранних лет до последних дней жизнь Веры Набоковой была пропитана литературой, к которой у нее был абсолютный слух, изумительная память и чувство почти религиозного преклонения. Но она не была писательницей. Она была просто жена (She was just a wife)".

«Звезда» 2002, №1

Жизнь и творчество Владимира Набокова, досье GQ

http://www.gq.ru/people/article/76013/

Владимир Набоков – русский интеллигент, превратившийся в эталонного космополита. Cноб, умевший в одну секунду уничтожить имидж высокомерного писателя. Человек, поставивший удовольствие во главу угла.

В швейцарском приозерном городке Монтрё, растерявшем всю прелесть, подоблезшем, где когда-то Владимир Набоков прожил свои последние семнадцать лет, недавно поставили ему памятник – человек c высоким лбом, в костюме и гольфах, небрежно и по-ученически раскачивается на стуле. На лице бронзового Набокова внимательное презрение. Он сам долго работал над образом высокомерного писателя, всегда резкого с незнакомцами. Он был последовательным противником фрейдизма, равно как и любых других упрощающих теорий и течений и, как автор едва ли не самых хитротканых романов, удивлялся: неужели советские люди без подходящего образования могут меня, словозодчего, читать?



В советской литературе детей, подобных Владимиру Набокову, презрительно называли «барчуками».

Высокомерие легко объяснялось горечью: происходящее в Советском Союзе казалось Набокову иллюзорным, он следил за ним пристально, но все через призму бесконечной темы растворившегося прошлого, потерянной родины, с «Других берегов». Яростный противник революции, он не видел в ней ничего, кроме вырождения культуры. Дерзкие агенты КГБ, которым удалось переманить Прокофьева обратно в СССР, не раз пытались соблазнить на переезд и самого Набокова. Обещали все условия для работы и прекрасные темы новых романов: жизнь колхозов, фабрик, красу лесов, полей и рек. Он отговаривался, мол, на фабриках воздуха мало, а в лесах сырость, в ужасе прикидывая, как мог бы своих персонажей, например, эстета и девианта Бруно Кречмара из «Камеры обскура», перенести в реалии заводской жизни.

Эмигрантскую же альтернативу, русский писательский Монпарнас, Набоков называл «мирком, где царили грусть и гнильца». Вообще в собственных суждениях об искусстве он был безогляден и вовсю щелкал хлыстом. Признавал немногих, любил единиц. Фолкнер и Хемингуэй – главные классики американской литературы, близкие современники и коллеги Набокова служили у критически настроенного эмигранта мальчиками для битья. Оруэлл был для него бездарным писакой, Солженицын – просто важным документалистом (что, возможно, и недалеко от истины).

При этом удивительно, что щедрый на презрительные характеристики другим, Набоков был неутомимым дуэлянтом и отвечал на каждый упрек в свою сторону яростными нападками. Будто злой мальчик, который хочет, чтобы все его любили, и оттого разбивает очередную вазу подороже. Масла в огонь добавляла супруга Набокова, Вера, на всю критику в его сторону реагировавшая еще более болезненно.

У Набокова с женой будто бы подразумевался брачный контракт: он, талантище, пишет блистательные вещи, она обеспечивает ему подходящую обстановку. Он так никогда и не научился водить автомобиль, даже телефоном не умел пользоваться – все делала за него Вера. Деньгами заведовала тоже она. За подписью Набокова отправляла письма издателям, скрупулезно проговаривая гонорары и едва ли не торгуясь. До Веры Набоков перебивался как попало, подрабатывал то тренером по теннису и боксу, то учителем стихосложения. Она же поставила его литературные заработки на конвейер.



Вера Слоним была женой, менеджером и партнером Набокова по любимой игре.

Верин «родительский» контроль был в каком-то роде гарантией ее монополии на Набокова: так, в их парижский период он не на шутку увлекся некой Ириной Гваданини, эффектной красоткой и умницей и отчего-то дрессировщицей пуделей. Но в итоге прагматично выбрал семью: в лице Веры он рисковал потерять в первую очередь менеджера, умелого оператора проекта «писатель Набоков». Да и пудели эти – прямо физическое воплощение всего того, что Набокова так отвращало в мещанстве.



Увлечение дрессировщицей пуделей Ириной Гваданини не позволило Набокову бросить жену Веру. Фото 1967 года.

Кульминация этой его эстетической ненависти – эссе о Николае Гоголе, где за высшую меру мещанства – история Гоголя же о влюбленном немце, который, чтобы очаровать даму сердца, ежедневно купался перед ней в пруду, обнимая специально для этого припасенных белых лебедей. Девица-таки пленилась перверсивным немцем, а Набоков в эссе все силился передать то, что его в первую очередь беспокоило, но аналогов «пошлости» в иноязычии не подобрал. Тогда сыграл, как обычно, словами, выдумав для неблагодарного английского языка poshlust – вульгарность, замешанную на роскоши и похоти. Не то чтобы точно, с прорехой даже – но эффектно. В этом, кстати, для Набокова всегда была ловушка, двойное дно: сейчас его, самонадеянного арбитра, каждый второй обвинит в эпизодических изменах хорошему вкусу.

Который ему в жизни, впрочем, не изменял: Набоков одевался как образцовый лондонский денди, говорил с британским акцентом, слегка картавя – эдакий микшированный Вертинский, и при этом располагал к себе образом безупречного русского интеллигента и совершенно американской непринужденностью. Был в Набокове какой-то непостижимый космополитизм и культурная адаптируемость. «Я уже американский, как апрель в Аризоне», – мог сказать он про себя. Через пару минут наслаивал поверх этого что-нибудь русское или французское. И удивительным образом нравился людям, уничтожая на глазах ­приближенных чучело высокомерного писателя.


1965. Семейный портрет в интерьере: Владимир, Вера и их музицирующий сын Дмитрий.

Вот и Эллендея Проффер-Тисли, подруга поздних набоковских лет, жена Карла Проффера и совладелица важнейшего издательства «Ардис», по телефону из Калифорнии, вспоминая свою первую встречу с Набоковым, рассказывает об его замечательной улыбке. Ожидала увидеть какого-то неврастеника, писателя, замученного литературными изысками, отравленного книжной пылью, а встретилась с огромного роста спортсменом, крепконогим, ­привлекательным.

Это случилось в 1969-м за ланчем в Лугано: Набоков уже жил в своем швейцарском убежище, многокомнатном гостиничном номере в том же Монтрё, где в пыльных глубинах – иноязычные издания «Лолиты», чужие полузабытые тома, в беспорядке спортивная экипировка и американский флаг, наборный арсенал его романов, – и путешествовал за бабочками. В каждую их следующую встречу он был любезен и ласков, – если уж впускал людей в круг близких, то расставался с ними лишь после крупных ссор. И то ­редко: слишком сильно отличался Набоков-приятель от Набокова-писателя, хлыща и задаваки.
Так же, как отличался от него и Набоков-энтомолог, что прекрасно видно на поздних фотографиях его швейцарских экспедиций: дурацкий резиновый плащ, легчайший белый сачок, гольфы университетского регбиста и пружинящая походка радостного мальчика-мечтателя.







Когда Отар Иоселиани снимал свой шедевр об уходящей русской интеллигенции, он не раз вспоминал об увлечении Набокова.

На этих снимках Набокову 66 лет, и он выглядит не по возрасту глупо, но при этом на удивление органично. Как же – ­отводил душу лишь в лепидоптерии и, пожалуй, еще в шахматах, ими и романы пропитаны насквозь.




Набоковская мания требовала столь же тщательного подхода, как конструирование «словозодческого» романа. Фото 1958 года.

Что же до писательского жеманства и напыщенности, то они служили Набокову лишь удачным публичным имиджем, удобной маской – как трогательная экзальтированность того же Гоголя. Набоков умело этим пользовался, занося себя, как писателя, в зону брезгливой неприкосновенности. Редкий смельчак с таким посмеет тягаться – значит, свободного времени много, можно расслабиться и махать сачком в свое удовольствие. А Набоков во всем, в жизни частной и литературной, ставил свое удовольствие во главу угла – до конца, причем, победного. И нет ничего удивительного в том, что Набоков остался в выигрыше. Или в том, что у памятника в Монтрё, даже если не сезон, толпы туристов. Выигрывают те, кто верен себе. И тут у Набокова можно только поучиться.



23 мая 1969 года с выходом романа «Ада, или Радости страсти», Набоков становится человеком с обложки журнала Time – на причудливом коллаже его окружают непременными бабочками, а на плечо водружают собор Василия Блаженного.

Владимир Владимирович номер один

1899
22 апреля в Санкт-Петербурге на улице Большая Морская в семье потомственного дворянина и крупного политика рождается сын Владимир. Его детство проходит в тепличных условиях домашнего образования с иностранными гувернантками. После революции Набоковы эмигрируют в Европу, и языки окажутся пре­красным подспорьем.


1922
Июнь. Набоков выпускается из Кембриджа со степенью доктора французской и русской литературы. Переезжает к семье в Берлин, где месяцем раньше погиб его отец. Там Владимир пишет первый роман «Машенька» и расторгает первую помолвку. Потом все-таки женится: на Вере Слоним, девушке из похожей семьи петербургских экспатов

1940
После неудачной попытки спрятаться от нацизма в Париже Набоков переезжает в США, где занимается энтомологией, курсируя между исследовательскими отделениями музеев и университетов. Кроме того, он становится протеже крупнейшего лите­ратурного критика Эдмунда Уилсона и начинает писать только на английском.

1955
В Париже выходит англо­язычная «Лолита». Американские печатники в издании «этой порнографии» отказали. Когда «Лолиту» наконец-то издают в США в 1958-м, роман становится бестселлером. В 1962-м выходит экранизация Стэнли Кубрика, для которой Набоков сам пишет сценарий, расширив роль мерзкого Клэра Куильти для Питера Селлерса.

1977
2 июля Владимир Набоков умирает в госпитале в Лозанне. Его прах хоронят на кладбище города Монтрё, в котором Набоков жил с 1961 года – решив после крупного финансового успеха «Лолиты» посвятить себя всецело литературе и лепидоптерии.

2005
Журналист газеты The New York Observer обращается к единственному наследнику писателя, Дмитрию, c мольбой не сжигать, вопреки завещанию Набокова, его предсмертный незаконченный роман The original of Laura. Дмитрий заявляет, что пока уничтожать роман не собирается, равно как и публиковать.


=================================
Сначала супруги жили в Берлине, потом в Америке, а с 1961 года по 1977 год избрали местом своего обитания небольшой городок Монтре на берегу живописного Женевского озера – гостиницу «Монтрё-Палас»Grand Rue 100.

Книга "Вера (Миссис Владимир Набоков)" Стейси Шифф

Взяла в б-ке 11 окт. 2010.

Книга "Вера (Миссис Владимир Набоков)" Стейси Шифф
гл.3 стр.103

В 8-месячном возрасте Вера принялась учить Дмитрия названиям растений и деревьев, что всегда служило признаком образованности в семействе Набоковых.

стр. 144.

Больше Вере свидеться ни с деверем(родной брат Набокова Сергей остался и погиб в немецком концлагере. С ним при бегстве из Парижа даже не успели попрощаться.), ни с Фондаминским не пришлось. Оба сгинули в концентрационных лагерях.

г. 4,стр. 171

"Люблю почудачить", - писал Владимир из Кембриджа матери. Набоков предлагал собственное определение. "ЧУДАК, - писал он, - ЭТО ТАКОЙ ЧЕЛОВЕК, ЧЕЙ УМ И ЧУВСТВА ВОЗБУЖДАЕТ ТО, ЧТО ПРОСТЫЕ ЛЮДИ ДАЖЕ НЕ ЗАМЕТЯТ.

стр.173

Набоков: Гоголь стал великим художником, когда "...дал себе волю порезвиться на краю глубокой личной пропасти."

стр 180

... тоталитарный ад в книге "Под знаком незаконнорожденных". "Под знаком незаконнорожденных" пропитан ощущением уязвимости, хрупкости жизни и любви.

гл4стр181

Он высказывал крайнюю чувствительность к малейшим проявлениям подобных предрассудков(антисемитизм), равно готовый встать на защиту и убеждений своего отца, и интересов своей жены-еврейки. Его задевало даже самое ничтожное проявление антисемитизма.Сидя за столиком тамошнего(Бристоль, штат Нью-Хэмпшир) ресторанного заведения, Набоков заметил вывеску "Милости просим только клиентов-христиан!". Стерпеть это Владимир не мог. "А что, если б сюда подкатил на стареньком "форде" маленький бородатый старичок Иисус Христос со своей мамашей(в черном платке, с польским акцентом)? Это , да и многое другое, настолько взволновало меня, что я расчихвостил в пух и прах хозяина ресторана..."

стр 184

Вере нравился Ивлин Во(Evelyn Arthur St. John Waugh) «Мерзкая плоть» (1930), «Пригоршня праха» (1934), "Сенсация". Лора Хобсон(Laura Z. Hobson) "Джентльменское соглашение"

Обличению антисемитизма посвящены роман...«Джентльменское соглашение» (1947) Лоры Хобсон (родилась в 1900 г.); особым успехом пользовалась экранизация последнего с участием Г. Пека.
гл.5 стр202

Владимир записал в своём дневнике несколько её (Веры)случайных попутных замечаний, что создаёт впечатление и нашего присутствия с Верой в машине:
"Мой "олдсмобил" заглатывает мили, как факир пламя.
Ой, посмотри туда, дерево присело на четырёх лапах!"
"Маленькие огоньки автомобилей в сумерках, как свечки, загорающиеся друг от дружки".

гл.5 стр.208

Один из друзей Набоковых, говоря о необыкновенном обаянии Владимира, отметил его особую, интимную манеру обращения с женщинами, как бы с целью захватить их в плен настолько, чтобы позволительно было спросить,нельзя ли отдать им с себя кое-что простирнуть.

ЖЕНА НАБОКОВА

...за то, что, радости синоним,
сияет солнце без конца,
чертами своего лица
напоминая Веру Слоним
Иосиф БРОДСКИЙ
Познакомились они при загадочных обстоятельствах. Первая версия, набоковская: «Я познакомился с моей женой, Верой Слоним, на одном из эмигрантских благотворительных балов в Берлине, на этих балах русские девушки традиционно торговали пуншем, книгами, цветами и игрушками. Мы могли повстречаться и раньше, в Петербурге, в гостях у кого-нибудь из общих друзей». Они действительно могли встречаться и раньше, но в России между ними была бы пропасть кланового общества, и судьбе просто пришлось проделать большую работу, чтобы столкнуть их в Берлине, а не в Петербурге.

На балу она была в черной маске с волчьим профилем. Загадочная дама увлекла Сирина в ночной город на прогулку. Маску снять отказалась, вроде бы для того, чтобы Набоков внимательно усвоил то, что она говорит. А не отвлекался на ее красоту. Набоков усвоил, потому что говорила она о его творчестве. Внимание к своей персоне со стороны прекрасной незнакомки не могло не польстить юному Сирину. Благодарный, он написал стихотворение «Встреча» о романтической прогулке и маске. Стихотворение было напечатано в «Руле», и Вера поняла -- маска сыграла свою правильную роль.

Дух русской литературы витает и над второй, более дерзкой версией: вроде бы Вера, которая была давно знакома с поэзией Набокова-Сирина, сама, как онегинская Татьяна, назначила ему свидание на мосту. Как и героиня «Дара», сотканная из черт подлинной Веры, Зина Мерц, будущая супруга зачитывала сборники Сирина до состояния пухлой затрепанности. Судьба судьбой, а к встрече Вера Слоним была подготовлена.
Отец Веры Евсей Слоним был родом из небогатой семьи, изучал право, но адвокатом так и не стал -- пятый пункт помешал. Стал же крупным лесоторговцем, но в 1920 году вынужден был уехать из России, которой уже не были нужны толковые предприниматели. В Берлине он открыл издательство, выпускающее переводную литературу. Вера помогала отцу в этом, пока инфляция не снесла все его успешные начинания.

Все три дочери Евсея получили прекрасное образование. Вера, средняя, читала с трех лет и обладала уникальной памятью. Позже она станет «памятью Набокова», который частенько забывал и цитаты, и даже собственные тексты: Вера тут же подсказывала мужу и могла свободно цитировать огромные куски из его романов. Так же она знала наизусть «Евгения Онегина». «Жесткий диск» ее памяти, хранившийся в прекрасной головке, выдавал Набокову ценные сведения из глубины совместно прожитых лет: вроде цвета куртки, которую носил их сын Митя в трехлетнем возрасте.

Женитьба на еврейке была для Набокова концептуальным поступком. В.В. Набоков был сыном того самого В.Д. Набокова, погибшего от руки экстремистов-черносотенцев в 1922 году в Берлине. Набоков-отец всю жизнь боролся против юдофобии. В этом сын шел по стопам отца. Бывали случаи, когда он просто выходил из комнаты, оборвав собеседника на середине фразы, содержавшей антиеврейский намек. Иногда доходило до абсурда. Однажды писатель с женой отправился отдыхать на юг Франции. Там, в маленькой гостинице, которую держал отставной русский генерал, Набокову почудился дух антисемитизма. Несколько дней подряд он читал лекции генералу о значении евреев в русской жизни. После чего при упоминании самим Набоковым имени Андре Жид генерал строго отчитал писателя: «В моем доме прошу не выражаться»... До Веры, кстати, у Набокова были короткие романы с двумя еврейскими девушками. Третий роман затянулся на всю жизнь.

Эмигрантская жизнь была совсем не похожа на жизнь петербургскую, дореволюционную. Например, Евсей Слоним вовсе не был в восторге от такой партии для дочери. Это в России Набоков был бы завидной партией -- аристократ, голубая кровь. Слоним как коммерсант понимал, что здесь, за границей, писательство обеспеченности совсем не гарантирует. Но Вера была девушкой своевольной, совета отцовского не спрашивала. Однажды они просто пришли ужинать к ее родителям, и Вера как бы невзначай проронила: «Нынче утром мы поженились».

...в Вере он нашел соратницу по творческой нищете. При этом он продолжал заниматься малоприбыльным репетиторством. Вера Набокова всяческую неустроенность быта терпела. Всю жизнь, по сути, они провели в меблированных комнатах, а когда маленького сына Митеньку знакомые спрашивали, где он живет, он отвечал: «В маленьких домах около дорог».
Владимир кожей чувствовал ее "острые углы", которые с трудом обходил:

…Мне больно от углов твоих.

Люби меня без выжиданий,

без этих вычисленных мук,

не укорачивай свиданий

и не придумывай разлук, -

умолял он в одном из неопубликованных стихотворений без названия.
В марте 2002г. в "Издательстве Независимая Газета" вышла книга Стейси Шифф "Вера (Госпожа Набокова)". Как понятно из названия, она посвящена жене великого русского писателя Вере, в девичестве - Вере Слоним. "Без моей жены, - заметил Набоков как-то, - я бы не написал ни одного романа". Начавшаяся в предвоенной Европе и продолжавшаяся в послевоенной Америке, эта полувековая история любви и семейной жизни читается легко, как роман

Дмитрий Быков о последнем романе Владимира Набокова

Дмитрий Быков о последнем романе Владимира Набокова

«Писателю и умирать полезно» – эту фразу бывалого зека подслушал в лагере Синявский (такого не выдумаешь), и последний роман Набокова, называвшийся поначалу «Умирать прикольно» («Dying is fun»), подтверждает жестокую, но оптимистичную формулу. В самом деле: ты умер, и роман остался незаконченным, а вокруг столько веселья, скандалов, да и прямой пользы публикатору: бестселлер, подарок от отца 32 года спустя!
Дмитрий Набоков все сделал правильно. Думаю, папа был бы доволен.

Дмитрий Владимирович Набоков, сын

тот рослый, не по-русски холеный господин в смокинге с белоснежным пластроном даже вблизи являл собой почти точную копию своего знаменитого отца. Разве что был не столь язвителен и беспощаден в своих оценках. Дворянская стать, актерская дикция, кристально чистый русский язык и оценивающий взгляд дон жуана со стажем – таким предстал передо мной Дмитрий Владимирович Набоков, спортсмен, литератор, автогонщик и оперный певец. В крахмальной сорочке – на приеме в «Европе» или в мягком пуловере – во время нашего разговора в Музее Набокова, Д. В. неизменно оставался сыном своего отца. И страшно было подумать, в пучину каких безумств ввергал некогда дам по всему свету этот учтивый денди, которого язык не поворачивался назвать стариком. И разговор наш он начал с признания: «Я обожаю женщин…».
============================================================
Газета «Коммерсантъ» № 35 (1438) от 28.02.1998

В Гатчинском районе Ленинградской области семье Набоковых принадлежало целых три имения, расположенных по соседству.
зашла речь о возвращении фамильных владений в собственность Дмитрия Набокова. Правда, не Рождествено, которое уже обрело статус государственного музея Владимира Набокова, а другого — Вырской Мызы. В своих воспоминаниях писатель называет это имение "наша Выра" — именно здесь проводили каждое лето семья Набоковых. Впервые Дмитрий Набоков увидел Выру прошлой весной. "В таких случаях всегда ожидаешь разочарования. Но я был просто потрясен,— признался он.— Все осталось, как у папы в 'Других берегах' — воздух, синь неба, трава... Я услышал шелест велосипедных шин — совсем как у папы, когда он описывал, как ездил на велосипеде в гости к барышням по соседству".
Но в отличие от воздуха и "шелеста шин", дом в Выре не сохранился — после войны от него остался только фундамент. Не сохранились и фотографии интерьера, так что восстанавливать дом придется по обрывочным описаниям в книге Набокова. Впрочем, пока ни о каком восстановлении речи не идет. Гатчинской администрации такое не под силу — нет денег. Денег на это нет и у Дмитрия Набокова. "Я не могу взять на себя такой расход, потому что должен что-то оставить набоковским фондам",— говорит сын писателя. Но вместо денег у Дмитрия Владимировича есть нечто большее — громкое имя, известное в Европе и Америке и способное привлечь меценатов. "Я хорошо знаю главного человека в 'Крайслере' — гоняю на этих автомобилях.— сказал Дмитрий Набоков.— Может быть, обращусь в 'Кока-Колу' — там есть отдел, который как раз занимается восстановлением старых домов. Может быть, через своего друга Леонида Парфенова подброшу намек тому банкиру, который владеет компанией НТВ".

Я это видел, когда ты был еще запиской в Стене Плача

Очаровательное выражение

Генерал Исраэль Таль (1924 - 8 сентября 2010)

Сегодня не стало великого танкового полководца и создателя танка Меркава генерала Исраэля (Талика) Таля (1924 - 8 сентября 2010)

Умер создатель "Меркавы"

скончался создатель танка "Меркава", генерал-майор запаса, Исраель (Талик) Таль ז"ל "‹"

Сбор денег для шести сирот семьи Имас.

Невозможно вернуть детям убитых родителей, но мы можем оказать им посильную помощь.

31 августа в теракте были убиты Ицик и Тали Имас, которые оставили после себя шестерых детей, трое из которых ещё несовершеннолетние. Сейчас им очень нужна поддержка, чтобы постепенно наладить жизнь.



Семья Имас всегда жила скромно в материальном отношении. Она делала много добрых дел, но совсем не сделала денежных накоплений. Теперь дети остались один на один со всеми бытовыми трудностями. Мы можем помочь им справиться с ними.

Сбор пожертвований в пользу детей семьи Имас организован друзьями. Мы обязуемся, что все собранные средства пойдут напрямую детям-сиротам.

Передать деньги можно через координаторов в городах Израиля или перевести прямо на указанный счет.
1. Прямой счет детей семьи Имас

Bank Leumi, Branch 797, Account # 61270763, Imas family.


2. Пожертвования на счет

фонда "Хэмла - мерказ ахесед"
основатели фонда Гершон Ротшильд и Иеуда Глик - близкие друзья Ицхака ז"ל

ВАЖНО: пожертвование, переданные на этот счёт освобождаются от налога (это касается жителей Израиля и США).3. Сбор наличных денег и чеков по стране.
Можно обратиться к координаторам через ЖЖ или по телефону и договориться о передаче денег.

Иерусалим: Катя и Юда Вайнер (mishkaegli , weinerk ), 052-8351348, 052-8351316
Маале Адумим: Инесса Болотина (inessa_b ), 054-4786081
Нокдим: Аня и Меир Антопольские (antopol ), 02-9960888, 054-6860877
Кирьят Арба: Света и Иван Нави (i_navi ), 052-4785417, 052-8693873
Реховот: Ольга Шомрон (_lily_valley ), 050-8945189
Ришон Ле-Цион, Рамат Ашарон, Шоам: Наташа Фельдман (natalia_19 ), 054-4720841
Модиин: Миша Брук (mishabrook ), 08-9700431, 054-7332750
Тель Авив: Маша Грекова (otlichnitza ), 054-5944882
Яфо, Бат Ям, Холон: Мири Кункес (rika_r ), 050-6325188
Бней Брак, Рамат Ган, Гиватаим, Кирьят Оно: Ашер и Лея (asherleah ), 054-5307155
Петах Тиква, Рош Айн, Оранит, Шаарей-Тиква, Элькана: Дина Феллер (dina_rina ), 054-5547006
Ариэль: Ольга Каткова (elkek ), 054-7007893
Кармиэль: Эли Тальберг, 054-6447474
Хайфа (Адар): Рахель Спектор, Евгений Гангаев, 04-8620797, 054-4787998
Хайфа (Неве Шеанан): Александр Непомнящий (sashanep ), 054-7641632
Крайот: Инна и Роман Чернявская (reuven_blat ), 04-8738135, 052-2968421
Беер Шева: Шломо Задиран (zadiran ), 054-2316770
Эйлат: Александр Черницкий (achernitsky ), 052-3940992
____________________________________
English



Direct account of Imas family
Bank Leumi, Branch 797, Account # 61270763, Imas family.


Account of "Hemla - Merkaz Ahesed"
Gershon Rotshild, Yehuda Glik

IMPORTANT: Donation tax deductable Israel and USA

PAYPAL

Card donaton to call: 1-800-2000-87.

Checks: P.O.B. 61184, Jerusalem, Israel for "Hemla - merkaz hesed", to sign in the letter: "Donation for children of Imas family"

Account transfer:
Bank HaDoar Account # 3-735581, to sign in the letter: "Donation for children of Imas family"


____________________________________

Мигдаль - История одной песни

Мигдаль - История одной песни
Волохонский Анри Гиршевич Волохонский – один из получателей гранта М. Б. Ходорковского «Поэзия и свобода» (2006).

Над небом голубым
Есть город золотой
С прозрачными воротами
И яркою стеной

А в городе том сад
Все травы да цветы
Гуляют там животные
Невиданной красы=

Одно как рыжий огнегривый лев
Другое – вол, исполненный очей
Третье – золотой орел небесный
Чей там светел взор незабываемый
А в небе голубом
Горит одна звезда
Она твоя о Ангел мой
Она всегда твоя

Кто любит тот любим
Кто светел тот и свят
Пускай ведет звезда твоя
Дорогой в дивный сад

Тебя там встретят огнегривый лев
И синий вол исполненный очей
С ними золотой орел небесный
Чей так светел взор незабываемый

OZON.ru - Книги | История детской души | Мария Корелли

OZON.ru - Книги | История детской души | Мария Корелли | Купить книги: интернет-магазин / ISBN 5-86007-186-8
Мэри Маккей Mary Mackay 1855 - 1924

Английская писательница. Итальянский псевдоним взят ею для красоты и привлекательности и в связи с увлечением Италией. Настоящее имя Корелли - Мэри Маккей (англ. Mary Mackay), она была дочерью известного шотландского поэта Чарлза Маккея.
Первая книга Корелли "Роман двух миров" (англ. "A Romance of Two Worlds", 1886) имела выдающийся успех. За ней последовали "Вендетта" (1886), "Тельма" (1887), "Варавва" (англ. "Barabbas", 1893), "Скорбь Сатаны" (англ. "The sorrows of Satan", 1895 (опубликована под псевдонимом - Брем Стокер)) и многие другие книги, в которых главную роль играют скрытые и малоисследованные силы: гипноз, переселение душ, астральные тела и т.п. Действующие лица очерчены слабо, разговоры лишены характерности, фабула излишне экзотична, невероятна и растянута. Романы Корелли пришлись по вкусу огромному количеству простых читателей. Серьезные английские критики относились к Корелли отрицательно, и романистка вела с ними ожесточенную войну.
Последние годы жизни Корелли провела в Стратфорде-на-Эйвоне, где потратила много сил и денег на восстановление исторического облика города, как он выглядел во времена Шекспира; в доме Корелли в Стратфорде сейчас находится Шекспировский институт.

Набоков На смерть отца

МАТЬ

Смеркается. Казнен. С Голгофы отвалив,
спускается толпа, виясь среди олив,
подобно медленному змию;
и матери глядят, как под гору, в туман
увещевающий уводит Иоанн
седую, страшную Марию.

Уложит спать ее и сам приляжет он,
и будет до утра подслушивать сквозь сон
ее рыданья и томленье.
Что, если у нее остался бы Христос
и плотничал, и пел? Что, если этих слез
не стоит наше искупленье?

Воскреснет Божий Сын, сияньем окружен;
у гроба, в третий день, виденье встретит жен,
вотще купивших ароматы;
светящуюся плоть ощупает Фома;
от веянья чудес земля сойдет с ума,
и будут многие распяты.

Мария, что тебе до бреда рыбарей!
Неосязаемо над горестью твоей
дни проплывают, и ни в третий,
ни в сотый, никогда не вспрянет он на зов,
твой смуглый первенец, лепивший воробьев
на солнцепеке, в Назарете.

1925, Берлин

К России ("Отвяжись, я тебя умоляю!")

К России


Отвяжись, я тебя умоляю!
Вечер страшен, гул жизни затих.
Я беспомощен. Я умираю
от слепых наплываний твоих.

Тот, кто вольно отчизну покинул,
волен выть на вершинах о ней,
но теперь я спустился в долину,
и теперь приближаться не смей.

Навсегда я готов затаиться
и без имени жить. Я готов,
чтоб с тобой и во снах не сходиться,
отказаться от всяческих снов;

обескровить себя, искалечить,
не касаться любимейших книг,
променять на любое наречье
все, что есть у меня,- мой язык.

Но зато, о Россия, сквозь слезы,
сквозь траву двух несмежных могил,
сквозь дрожащие пятна березы,
сквозь все то, чем я смолоду жил,

дорогими слепыми глазами
не смотри на меня, пожалей,
не ищи в этой угольной яме,
не нащупывай жизни моей!

Ибо годы прошли и столетья,
и за горе, за муку, за стыд,-
поздно, поздно! - никто не ответит,
и душа никому не простит.

1939, Париж

стихи В. Набокова

Детство

1

При звуках, некогда подслушанных минувшим,
любовью молодой и счастьем обманувшим,
пред выцветшей давно, знакомою строкой,
с улыбкой начатой, дочитанной с тоской,
порой мы говорим: ужель все это было?
и удивляемся, что сердце позабыло;
какая чудная нам жизнь была дана...

2

Однажды, грусти полн, стоял я у окна:
братишка мой в саду. Бог весть во что играя,
клал камни на карниз. Вдруг, странно замирая,
подумал я: ужель и я таким же был?
И в этот миг все то, что позже я любил,
все, что изведал я -- обиды и успехи --
все затуманилось при тихом, светлом смехе
восставших предо мной младенческих годов.

3

И вот мне хочется в размер простых стихов
то время заключить, когда мне было восемь,
да, только восемь лет. Мы ничего не просим,
не знаем в эти дни, но многое душой
уж можем угадать. Я помню дом большой,
я помню лестницу, и мраморной Венеры
меж окон статую, и в детской полусерый
и полузолотой непостоянный свет.

4

Вставал я нехотя. (Как будущий поэт,
предпочитал я сон действительности ясной.
Конечно, не всегда: как торопил я страстно
медлительную ночь пред светлым Рождеством!)
Потом до десяти, склонившись над столом,
писал я чепуху на языке Шекспира,
а после шел гулять...

5

Отдал бы я полмира,
чтоб снова увидать мир яркий, молодой,
который видел я, когда ходил зимой
вдоль скованной Невы великолепным утром!
Снег, отливающий лазурью, перламутром,
туманом розовым подернутый гранит,--
как в ранние лета все нежит, все пленит!

6

Тревожишь ты меня, сон дальний, сон неверный...
Как сказочен был свет сквозь арку над Галерной!
А горка изо льда меж липок городских,
смех девочек-подруг, стук санок удалых,
рябые воробьи, чугунная ограда?
О сказка милая, о чистая отрада!

7

Увы! Все, все теперь мне кажется другим:
собор не так высок, и в сквере перед ним
давно деревьев нет, и уж шаров воздушных,
румяных, голубых, всем ветеркам послушных,
на серой площади никто не продает...
Да что и говорить! Мой город уж не тот...

8

Зато остались мне тех дней воспоминанья:
я вижу, вижу вновь, как, возвратясь с гулянья,
позавтракав, ложусь в кроватку на часок.
В мечтаньях проходил назначенный мне срок...
Садилась рядом мать и мягко целовала
и пароходики в альбом мне рисовала...
Полезней всех наук был этот миг тиши!

9

Я разноцветные любил карандаши,
пахучих сургучей густые капли, краски,
бразильских бабочек и английские сказки.
Я чутко им внимал. Я был героем их:
как грозный рыцарь, смел, как грустный рыцарь, тих,
коленопреклонен пред смутной, пред любимой...
О, как влекли меня Ричард непобедимый,
свободный Робин Гуд, туманный Ланцелот!

10

Картинку помню я: по озеру плывет
широкий, низкий челн; на нем простерта дева,
на траурном шелку, средь белых роз, а слева
от мертвой, на корме, таинственный старик
седою головой в раздумий поник,
и праздное весло скользит по влаге сонной,
меж лилий водяных...

11

Глядел я, как влюбленный,
мечтательной тоски, видений странных полн,
на бледность этих плеч, на этот черный челн,
и ныне, как тогда, вопрос меня печалит:
к каким он берегам неведомым причалит,
и дева нежная проснется ли когда?

12

Назад, скорей назад, счастливые года!
Ведь я не выполнил заветов ваших тайных.
Ведь жизнь была потом лишь цепью дней случайных,
прожитых без борьбы, забытых без труда.
Иль нет, ошибся я, далекие года!
Одно в душе моей осталось неизменным,
и это -- преданность виденьям несравненным,
молитва ясная пред чистой красотой.
Я ей не изменил, и ныне пред собой
я дверь минувшего без страха открываю
и без раскаянья былое призываю!

13

Та жизнь была тиха, как ангела любовь.
День мирно протекал. Я вспоминаю вновь
безоблачных небес широкое блистанье,
в коляске медленной обычное катанье
и в предзакатный час -- бисквиты с молоком.
Когда же сумерки сгущались за окном,
и шторы синие, скрывая мрак зеркальный,
спускались, шелестя, и свет полупечальный,
полуотрадный ламп даль комнат озарял,
безмолвно, сам с собой, я на полу играл,
в невинных вымыслах, с беспечностью священной,
я жизни подражал по-детски вдохновенно:
из толстых словарей мосты сооружал,
и поезд заводной уверенно бежал
по рельсам жестяным...

14

Потом -- обед вечерний.
Ночь приближается, и сердце суеверней.
Уж постлана постель, потушены огни.
Я слышу над собой: Господь тебя храни...
Кругом чернеет тьма, и только щель дверная
полоской узкою сверкает, золотая.
Блаженно кутаюсь и, ноги подобрав,
вникаю в радугу обещанных забав...
Как сладостно тепло! И вот я позабылся...

15

И странно: мнится мне, что сон мой долго длился,
что я проснулся -- лишь теперь, и что во сне,
во сне младенческом приснилась юность мне;
что страсть, тревога, мрак -- все шутка домового,
что вот сейчас, сейчас ребенком встану снова
и в уголку свой мяч и паровоз найду...
Мечты!..
Пройдут года, и с ними я уйду,
веселый, дерзостный, но втайне беззащитный,
и после, может быть, потомок любопытный,
стихи безбурные внимательно прочтя,
вздохнет, подумает: он сердцем был дитя!

21--22 августа 1918

стихи В. Набокова

Владимир Набоков : Три шахматных сонета (1924 г.).
1

В ходах ладьи -- ямбический размер,
в ходах слона -- анапест. Полутанец,
полурасчет -- вот шахматы. От пьяниц
в кофейне шум, от дыма воздух сер.

Там Филидор сражался и Дюсер.
Теперь сидят -- бровастый, злой испанец
и гном в очках. Ложится странный глянец
на жилы рук, а взгляд -- как у химер.

Вперед ладья прошла стопами ямба.
Потом опять -- раздумие. "Карамба,
сдавайтесь же!" Но медлит тихий гном.

И вот толкнул ногтями цвета йода
фигуру. Так! Он жертвует слоном:
волшебный шах и мат в четыре хода.

2

Движенья рифм и танцовщиц крылатых
есть в шахматной задаче. Посмотри:
тут белых семь, а черных только три
на световых и сумрачных квадратах.

Чернеет ферзь между коней горбатых,
и пешки в ночь впились, как янтари.
Решенья ждут и слуги, и цари
в резных венцах и высеченных латах.

Звездообразны каверзы ферзя.
Дразнящая, узорная стезя
уводит мысль,-- и снова мысль во мраке.

Но фея рифм -- на шахматной доске
является, отблескивая в лаке,
и -- легкая -- взлетает на носке.

3

Я не писал законного сонета,
хоть в тополях не спали соловьи,--
но, трогая то пешки, то ладьи,
придумывал задачу до рассвета.

И заключил в узор ее ответа
всю нашу ночь, все возгласы твои,
и тень ветвей, и яркие струи
текучих звезд, и мастерство поэта.

Я думаю, испанец мой, и гном,
и Филидор -- в порядке кружевном
скупых фигур, играющих согласно,--

увидят все,-- что льется лунный свет,
что я люблю восторженно и ясно,
что на доске составил я сонет.

Владимир Набоков в программе Апострофы

Иллюстрации Артура Рэкхема (Arthur Rackham)

Иллюстрации Артура Рэкхема (Arthur Rackham)
Артур Рэкхем (1867-1939) - крупнейший английский иллюстратор, оформивший множество классических произведений английской и европейской литературы, включая сказки Андерсена и братьев Гримм, волшебные пьесы Шекспира, мифы и легенды.

Каталог Шедевры книжной иллюстрации - детям

Каталог: "Шедевры книжной иллюстрации - детям "

Затерянный Киплинг // Лиза Биргер о "Паке с Волшебных холмов" и "Подарках фей" Случай Киплинга — какое-то недоразумение. Свои главные книги он написал как раз до того, как в России началось увлечение всем английским, впоследствии захватившее и СССР. В России Киплинг — своего рода айсберг: торчит вверх "Книгой джунглей" и невидим всей своей подводной громадой. Совсем непонятно, откуда Нобелевская премия и в какого именно Киплинга уходит корнями огромная часть английской литературы ХХ века. Книги "Пак с Волшебных холмов" и "Подарки фей" — это как раз часть того, подводного, неоткрытого Киплинга. Два сборника Киплинг написал в 1906 году, после того как, закончив странствия, поселился в Англии в графстве Сассекс и заинтересовался этой землей. Кто тут только не проходил: и кельты, и римляне, и викинги. И до места битвы при Гастингсе подать рукой. На полянке рядом с домом Киплинг разыгрывал со своими детьми шекспировский "Сон в летнюю ночь". Отсюда рождается прием: двое детей трижды играют "Сон в летнюю ночь" и пробуждают волшебного Пака, "старейшее существо во всей Англии". При каждой встрече Пак рассказывает им по удивительной истории, а потом заставляет забыть ее, накормив листьями дуба, ясеня и терна. Всякий раз опять же к детям являются удивительные и самые разные гости: от рыцаря до каменщика, от английской королевы до девочки Филадельфии, которая, очевидно, на самом деле воплощает умершую от воспаления легких старшую дочь Киплинга Жозефину. Важно, что одной Англией дело не ограничивается: Киплингу ничего не стоит доплыть до Америки или помянуть Наполеона или Талейрана. Еще важно, что если первый том — "Пак с Волшебных холмов" — какой-то совсем детский, то "Подарки фей" уже рассчитаны на детей постарше.Главное достоинство сказок Киплинга-Пака в том, что они не столько сказки, сколько история. Но в памяти поколений он остался как автор полутора книг: "Книги джунглей", стихов и запрещенного "Кима"… открыть материал ...

Иллюстрации Г.Спирина к произведениям Гоголя

http://www.liveinternet.ru/users/bonoooooo/post111911553/

Иллюстрации Г. Спирина к произведениям Гоголя "Нос" и "Сорочинская ярмарка"

Очень запомнилась мне книга повестей и рассказов Гоголя с иллюстрациями Спирина. Её цена была 50 евро. Все тексты - на французском. Я просто стонала! Ведь меня не поймут, если я куплю Гоголя на французском только из-за иллюстраций. Да ещё за 50 евро! . >>

Спирин

Я хочу рассказать, как и когда я узнала имя Геннадий Спирин. В 2005, в октябре, (числа выпали на праздник Суккот) я была в Париже в тур. поездке. В свободное время зашла в музей Д Орсе и там "убила 2х зайцев": экспозицию самогО музея и + приехали избранные картины из Эрмитажа, Русского музея, им. Пушкина!
Параллельно с русской выставкой картин продавались книги и альбомы русских художников на французском. После Д Орсея насладилась ещё хорошо знакомыми картинами из Эрмитажа, Русского музея, им. Пушкина! То же и с книгами. И вдруг увидела Филиппка Спирина(Фамилию узнала, взяв книгу в руки). Потом были ещё книги с его иллюстрациями. Очень запомнилась мне книга повестей и рассказов Гоголя с иллюстрациями Спирина. Её цена была 50 евро. Все тексты - на французском. Я просто стонала! Ведь меня не поймут, если я куплю Гоголя на французском только из-за иллюстраций. Да ещё за 50 евро! Филиппок был за 10 евро. Постояла, постонала, ушла.
Но из Парижа группа ещё не уезжала. На следующий день в глазах всё ещё стоял Спиринский Филиппок. В перерыве между экскурсиями, когда были относительно недалеко от Д Орсея, я "рванула" туда только, чтобы купить и постоянно видеть перед собой эти картинки. Купила! Теперь смотрю и наслаждаюсь. Сын мне подарил ещё одну книгу с картинками Спирина. Вот эту, наверху справа.
В одном из отзывов о рисунках Спирина я прочитала :"Иллюстрации завораживают". Вот так и я стояла завороженная, когда первый раз увидела книги с его иллюстрациями.

аннотация: Геннадий Спирин – один из лучших художников-иллюстраторов мира и лауреат множества наград <…>. В иллюстрация Геннадия Спирина к детским сказкам и повестям можно увидеть глубокие цвета и совершенную композицию Рафаэля, реалистическую точность Яна ванн Эйка, плавность и легкость линий Альбрехта Дюрера, и при этом иллюстрации Геннадия Спирина современны и бесконечно близки русскому читателю.
год издания: 2010

Вот и для "своих" он начал проявляться...

Gladys Peto

Глэдис Пето

«Матрацная могила» Генриха Гейне

«Матрацная могила» Генриха Гейне

Новые Известия » Женщина с правой рукой наготове
Софья ПРЕГЕЛЬ (1897, Одесса –1972, Париж)
31 Августа 2007 г.

Хотя эта женщина – одесситка, но она вовсе не была той Сонькой, чья «золотая ручка» была наготове, чтобы изящно резать перстнем с алмазом витрины ювелирных магазинов на Дерибасовской или неожиданно выхватывать из сумочки лежащий рядом с пудреницей крошечный, почти игрушечный бельгийский браунинг.

По элегантному выражению Георгия Адамовича, ей следовало бы здороваться левой рукой, ибо ее правая рука была «всегда наготове, чтобы помочь, поддержать слабого».
Постоянный адрес статьи: http://www.newizv.ru/news/2007-08-31/75269/


Мигдаль - «Софья — звезда золотая...»
Махнула память спутанною гривой
И по откосу быстро понесла,
Как будто я – та девочка счастливая,
Как будто я и маленькой была,
Дразнила кошек и собак лохматила;
Считала лесом каждый чахлый сад
И из копилки тайно деньги тратила
На темно-бурый горький шоколад.
И мне являлись феи как ровесницы,
И не пугало ведьмы помело.
И кроме запрещенной черной лестницы,
Все было ясно, просто и светло.

Бастер Браун

Бастер Браун

Gladys Peto: Travel Writing

http://gladyspeto.blogspot.com/
http://gladyspeto.blogspot.com/feeds/posts/default

Набоков «Другие берега»

http://lib.ru/NABOKOW/drgberega.txt
Владимир Дмитриевич и Елена Ивановна Набоковы в усадьбе Рождествено в день их помолвки. 1896 год.
герб рода Набоковых гл.3,1 Набоковский герб изображает собой нечто вроде шашечницы с
двумя медведями, держащими ее с боков: приглашение на шахматную
партию, у камина, после облавы в майоратском бору...

усадебный дом в Выре
http://www.vladimirnabokov.ru/drugie_berega02.htm

«Другие берега» — автобиографическая книга (часто называемая романом) Владимира Набокова.

Создание своего автобиографического сочинения Набоков начал с небольшого очерка, написанного на французском языке — «Mademoiselle O» (1936, соответствует пятой главе книги «Другие берега»). В дальнейшем Набоков продолжил работу над созданием своей автобиографии: в 1946—1950 он создаёт англоязычную книгу «Убедительное доказательство» (англ. Conclusive Evidence), о недостатках которой потом сообщал в предисловии к «Другим берегам».^[1] Вольный авторский перевод английского текста на русский язык, получивший название «Другие бер

ега», был выполнен в 1953 году и издан в нью-йоркском «Издательстве имени Чехова». Позже Набоков вновь обратился к английскому тексту книги; результатом работы стала расширенная окончательная английская версия автобиографии — «Память, говори» (англ. Speak, Memory (издана в 1966 году). Несмотря на то, что версия автобиографии под названием «Память, говори» была в 1990-х годах переведена на русский язык, её более ранний авторский русскоязычный вариант «Другие берега» остаётся более популярным у русскоязычных читателей.

Книга «Другие берега» охватывает период почти в сорок лет — с первых годов века по май 1940 года, когда автор переселился из Европы в Соединенные Штаты Америки.

ГЛАВА ПЕРВАЯ, 1

...прошу  заметить, что безоговорочно отметаю фрейдовщину и всю се

темную средневековую подоплеку, с ее  маниакальной  погоней  за половой    символикой,    с    ее    угрюмыми    эмбриончиками, подглядывающими из природных засад угрюмое родительское соитие.
крепкая,облая (круглый, округлый, кругловатый, о(за)кругленный),  сдобно-блестящая  кавалергардская кираса, обхватывавшая грудь и спину отца,
повис  парасоль([фр. parasol] - зонтик от солнца) матери
я  стою  на  коленях  --  классическая  поза детства! - на полу, на постели,над игрушкой,ни над чем
С неизъяснимым замираньем я смотрел сквозь  стекло  на  горсть  далеких  алмазных  огней,которые  переливались  в черной мгле отдаленных холмов, а затем как бы  соскользнули  в  бархатный  карман.

Гл. 2, 2
Допускаю,  что  я  не в меру привязан к самым ранним своим впечатлениям; но  как  же  не  быть  мне  благодарным  им?  Впоследствии  я раздавал такие драгоценности героям моих книг, чтобы как-нибудь отделаться от бремени этого богатства. (см. "Защита Лужина")

Загадочно-болезненное  блаженство  не изошло за полвека... И  вот еще соображение: сдается мне, что в смысле этого раннего набирания мира русские дети моего  поколения  и  круга  одарены были  восприимчивостью  поистине  гениальной, точно  судьба  в предвидении  катастрофы, которой предстояло убрать сразу и навсегда   прелестную  декорацию,  честно  пыталась  возместить будущую потерю,наделяя их души и тем,что по годам им еще не причиталось.

Место это конечно Аббация, на Адриатике. Накануне в кафе у фиумской пристани ( (итальянское слово «Fiume» означает то же, что и хорватское «Rijeka» — река; в районе города протекает короткая, но полноводная речка Фиумара)(Порт Фиуме лишь в 1947 г., после еще одной войны, оказался под именем Риека в составе Югославии (теперь — Хорватии)» (www.hrono.ru/sobyt/1919fium).

).), когда уже нам подавали заказанное, мой  отец 

заметил за ближним столиком двух японских офицеров

--и мы тотчас ушли; однако я успел схватить целую бомбочку лимонного
мороженого, которую так и унес в набухающем небной болью рту. Время, значит, 1904 год, мне пять лет. Лондонский журнал,который выписывает мисс Норкот, со смаком воспроизводит рисунки японских корреспондентов, изображающих, как будут тонуть совсем
на вид детские - из-за стиля японской живописи - паровозы русских, если они вздумают провести рельсы по байкальскому льду.
У меня впрочем есть в памяти и более ранняя связь с этой войной. Как-то в начале того же года, в нашем петербургском особняке

Музей существует в том самом доме на Большой Морской 47, где Набоков провел первые 18 лет своей жизни, и который - вместе с усадьбой семьи в деревне Рождествено под Петербургом до конца дней считал своим единственным домом. Именно поэтому он отказывался приобретать себе другой; так и жил все последние годы в отеле

., меня повели из детской вниз, в отцовский кабинет, показаться генералу Куропаткину, с которым отец был в коротких отношениях.

В этот день он был назначен Верховным Главнокомандующим Дальневосточной Армии.

Во  время  бегства  отца  из захваченного  большевиками  Петербурга  на  юг, где-то, снежной ночью, при переходе какого-то моста, его остановил  седобородый мужик  в  овчинном  тулупе. Старик попросил огонька, которого у отца не оказалось. Вдруг они узнали друг друга. Дело не в  том, удалось   ли   или   нет  опростившемуся  Куропаткину  избежать советского конца (энциклопедия молчит,  будто  набрав  крови  в рот).(С мая 1917 до конца жизни жил в своем   бывшем имении селе Шешурино Холмского уезда Псковской губернии. Организовал
сельскую школу, в которой работал учителем. В 1964 на могиле поставлен
памятник с надписью: «Основателю сельскохозяйственной Наговской школы».)

В один из коротких своих наездов к нам, в Выру, отец заметил, что мы с братом читаем и пишем  по-английски  отлично,но  русской  азбуки  не  знаем (помнится, кроме таких слов, как "какао", я ничего по-русски не мог прочесть). Было решено,  что сельский учитель будет приходить нам давать ежедневные уроки и водить нас гулять.
Он был, как говорили мои тетки, шипением  своего  ужаса,  как  кипятком,  ошпаривая   человека,"красный";  мой  отец  его  вытащил  из  какой-то  политической
истории (а потом, при Ленине,  его  по  слухам  расстреляли  за эсэрство).
Брал  он  меня чудесами чистописания, когда, выводя "покой" или "люди", он придавал какую-то  органическую  густоту тому  или  другому сгибу, точно это были готовые ожить ганглии (Ганглий (др.-греч. γανγλιον - узел) или нервный узел — скопление нервных клеток),чернилоносные  сосуды.

5 В это первое необыкновенное десятилетие века фантастически перемешивалось новое  со старым,
либеральное с патриархальным,фатальная нищета с фаталистическим богатством.
...и отца, по старинному русскому обычаю, дюжие руки раскачивали и подкидывали несколько раз.
Гл.2, 2 ...из графита ли острие, или это подделка? Нет, настоящий графит. Мало того, когда несколько лет спустя я просверлил в боку гиганта дырку, то с радостью убедился, что становой графит идет через всю длину: надобно отдать справедливость Фаберу...
Гл.2, 3
...и крохотная гусеница геометриды, идя по краю стола, как бы двумя пальцами детской руки все мерила что-то и изредка вытягивалась вверх, ища никому неизвестный куст, с которого ее сбили.
гл.2,4 Затем кто-то подарил нам внука или правнука чеховских Хины  и  Брома.  Этот  окончательный  таксик (представляющий  одно из немногих звеньев между мною и русскими
классиками) последовал за нами в изгнание
Гл.3, 2
Две баронессы Корф оставили след в судебных летописях Парижа одна, кузина моего прапращура, женатого на дочке Грауна, была та русская дама, которая, находясь в Париже в 1791 году,одолжила и паспорт свои и дорожную карету (только что сделанный
на заказ, великолепный, на высоких красных колесах, обитый снутри белым утрехтским бархатом (Трип — утрехтский бархат, шерстяная ткань с ворсом на лицевой стороне. Употреблялась для верхней одежды, шляп, обивки мебели или экипажей.название трипа «утрехтский бархат» малоизвестно, но, скорее всего, в русском быту конца XIX века оно имело хождение.), с зелеными шторами и всякими удобствами, шестиместный берлин (Берлина — дорожная коляска, созданная в Берлине в конце XVIII в.)) королевскому семейству для знаменитого бегства в Варенн (Мария-Антуанетта ехала как мадам де Корф, или как ее камеристка, король -- не то как гувернер ее двух детей, не то как камердинер)

Гл.3, 5
в шестидесяти верстах от Петербурга- расположено за одним рукавом реки Оредежь село Рождествено, а за другим-наша Выра.

Гл. 3, 6. "Мое давнишнее расхождение с советской диктатурой никак не связано с имущественными вопросами.
Презираю россиянина-зубра,ненавидящего коммунистов потому, что они, мол, украли у него деньжата и десятины.
Моя тоска по родине лишь своеобразная гипертрофия тоски по утраченному детству", И еще: Выговариваю себе право тосковать по экологической нише - в горах Америки моей вздыхать по северной России.
Гл. 3,8Влетевший шмель, как шар на резинке, ударяется во все лепные углы потолка и удачно отскакивает обратно в окно.


ГЛ.3, 4,
Или же из Нью-Йорка он мне привозил собранные в книжки цветные серии--смешные приключения Buster Brown'a, теперь забытого мальчика(Бастер Браун) в красноватом костюме с большим отложным воротником и черным бантом; если очень близко посмотреть, можно было различить совершенно отдельные малиновые точки, из которых составлялся цвет его блузы. Каждое приключение кончалось для маленького Брауна феноменальной поркой, причем его мать, дама с осиной талией и тяжелой рукой, брала что попало--туфлю, щетку для волос, разламывающийся от ударов зонтик, даже дубинку услужливого полисмена,-- и какие тучи пыли выколачивала она из жертвы, ничком перекинутой через ее колени! Так как меня в жизни никто никогда не шлепал, эти истязания казались мне диковинной, экзотической, но довольно
однообразной пыткой--менее интересной, чем, скажем, закапывание врага с выразительными глазами по самую шею в песок кактусовой пустыни, как было показано на заглавном офорте одного из лондонских изданий Майн-Рида.


Гл.4, 4
Был я трудный,своенравный, до прекрасной крайности избалованный ребенок
(балуйте детей побольше, господа, вы не знаете, что их
ожидает!). 

Этот мой предок, Карл-Генрих Граун (1701--1759),
талантливый карьерист, автор известной оратории "Смерть
Иисуса", считавшейся современными ему немцами непревзойденной,
и помощник Фридриха Великого в писании опер, изображен с
другими приближенными (среди них--Вольтер) слушающим
королевскую флейту, на пресловутой картине Менцеля (Концерт Фридриха II в Сан-Суси. 1852), которая
преследовала меня, эмигранта, из одного берлинского пансиона в
другой. В молодости Граун обладал замечательным тенором;
однажды, выступая в какой-то опере, написанной брауншвейгским
капельмейстером Шурманом, он на премьере заменил не нравившиеся
ему места ариями собственного сочинения. Только тут чувствую
какую-то вспышку родства между мной и этим благополучным
музыкальным деятелем.

дядя Константин, Константин Дмитриевич  Набоков
Он  опубликовал  довольно  любопытные
"Злоключения Дипломата" и перевел  на  английский  язык  "Бориса  Годунова".
Однажды,  в  1940  году,  в  Нью-Йорке, где сразу по прибытии в
Америку мне  посчастливилось  окунуться  в  сущий  рай  научных
исследований, я спустился по лифту с пятого этажа Американского
Музея    Естествоведения,    где    проводил    целые   дни   в
энтомологической лаборатории, и вдруг - с  мыслью,  что  может
быть  я  переутомил  мозг  - увидел  свою фамилию, выведенную
большими  золотыми  русскими  литерами  на  фресковой  стене  в
вестибюльном  зале. При более внимательном рассмотрении фамилия
приложилась к  изображению  Константина  Дмитриевича: молодой,
прикрашенный, с эспаньолкой, он  участвует, вместе с Витте,
Коростовцом и японскими делегатами, в подписании  Портсмутского
мира под  благодушной  эгидой  Теодора  Рузвельта  - в память
которого и построен музей.

об отце и дяде знаменитого писателя

Гл. 4, 2 Особенно мне
нравилось, когда текст,  прозаический  или  стихотворный,  лишь
комментировал   картинки.  Живо  помню,  например,  приключения
американского Голивога.  Golliwog. Он представлял собою крупную,  мужского
пола  куклу  в  малиновых  панталонах и голубом фраке, с черным
лицом, широкими губами  из  красной  байки  и  двумя  бельевыми
пуговицами  вместо  глаз.  Пять  деревянных,  суставчатых кукол
составляли его скромный гарем. Из них  две  старших  смастерили
себе   платья   из   американского   флага:  Пегги  взяла  себе
матронистые полоски, а Сарра Джейн -- грациозные звезды, и  тут
я  почувствовал  романтический  укол,  ибо  нежно-голубая ткань
особенно женственно облекала ее нейтральный  стан.  Две  других
куклы, близнецы, и пятая, крохотная Миджет, остались совершенно
нагими, и следовательно бесполыми,

Гл. 4, 3
Обращаюсь ко всем  родителям и наставникам: никогда не говорите ребенку "Поторопись!".

Гл. 4, 4
Помню еще ужасную старуху, которая читала мне вслух
повесть Марии Корелли "Могучий Атом" о  том,  что  случилось  с
хорошим   мальчиком,  из  которого  нехорошие  родители  хотели
сделать безбожника.






















Гл. 3, 8 через сорок лет я  совершенно  так  же  застонал,
когда  в  чужой  детской



случайно набрел на ту же книжку
о мальчиках и девочках,
которые
сто  лет  тому  назад  жили
во Франции тою стилизованной
vie de chвteau
(Усадебная жизнь (франц.)),
на которую  M-me
de Segur,  nйe  Rastopchine
(Мадам  де  Сегюр,  рожд.  Растопчина
(франц.)) добросовестно
перекладывала  свое
детство  в
России,- почему   и
налаживалась,  несмотря
на  вульгарную
сентиментальность всех
этих  "Les  Malheurs  de
Sophie",  "Les
Petites  Filles  Modиles",
"Les  Vacances"
("Сонины проказы".
"Примерные девочки",
"Каникулы" (франц)),
тонкая
связь  с  русским
усадебным  бытом. 
Влетевший
шмель, как шар на резинке,
ударяется во все лепные углы
потолка
и  удачно отскакивает
обратно в окно. 
Гл. 6, 2 В  петербургском  доме  была  у  отца  большая библиотека;
постепенно туда переходило кое-что и  из  вырского,  где  стены
внутренней  галереи, посреди которой поднималась лестница, были
уставлены полками с книгами;  добавочные  залежи  находились  в
одном  из чуланов верхнего палубооб-разного этажа. Мне было лет
восемь, когда,  роясь  там,  среди  "Живописного  Обозрения"  и
Graphic'a в мраморных переплетах, гербариев с плоскими фиалками
и  шелковистыми  эдельвейсами,  альбомов,  из которых со стуком
выпадали твердые, с  золотым  обрезом,  фотографии  неизвестных
людей  в  орденах,  и  всяких  пыльных  разрозненных  игр вроде
хальмы  ,  я   нашел   чудные   книги,   приобретенные   бабушкой
Рукавишниковой  в  те  дни, когда ее детям давали частные уроки
зоолог Шимкевич и другие знаменитости.
Из волшебного чулана я в объятиях нес  к  себе  вниз,  в
угловой  кабинетик,  бесценные  томы:  тут  были  и  прелестные
изображения суринамских насекомых в труде Марии Сибиллы  Мериан
(1647--1717),
и Die Smetter-linge (Эрланген, 1777) гениального
Эспера, 
Буадювалевы  Icфnes  Historiques  de   Lйpidoptиres
Nouveaux  ou Peu Connus (Париж, 1832 года и позже)




Еще сильнее
волновали  меня  работы,   относящиеся   ко   второй   половине
девятнадцатого   столетия   --   Natural   History  of  British
Butterflies and Moths Ньюмана


верховный  жрец,
знаменитый  Штаудингер,  стоял  во  главе и крупнейшей из фирм,
торговавших насекомыми, и в его  интересах  было  не  усложнять
определений  бабочек;  даже  и  поныне, через полвека после его
смерти, среднеевропейской, а также и русской,  лепидоптерологии
(почти не существующей, впрочем, при советах) далеко не удалось
сбросить  гипнотическое  иго его авторитета.
ГЛ 9,1         1
Мне было одиннадцать лет,
когда отец решил, что получаемое  мною
домашнее образование
может с пользой пополняться школой.
В январе  1911-го года я поступил
в  третий  семестр
Тенишевского Училища

















... отец  снимал маску с потного розового
лица, чтобы поцеловать меня.
В этой части обширной библиотеки приятно
совмещались науки и спорт:
кожа  переплетов  и  кожа  боксовых  перчаток.
Глубокие  клубные кресла с толстыми сиденьями стояли
там  и   сям  вдоль  книгами  выложенных  стен.
В  одном  конце поблескивали
штанги  выписанного из Англии пунчинг-бола,
- эти четыре штанги  подпирали  крышеобразную
лакированную  доску,  с которой  висел  большой,
грушевидный, туго надутый кожаный мешок для
боксовых  упражнений;
при известной сноровке, можно было так по нему бить,
чтобы   производить  пулеметное  "ра-та-та-та"  об доску,
и  однажды  в   1917-ом  году  этот  подозрительный
звук привлек через сплошное окно
ватагу до зубов вооруженных уличных бойцов,
тут же удостоверившихся, впрочем, что я не урядник в засаде.

мы  покинули Петербург, отцовская библиотека распалась,
кое-что ушло на   папиросную  завертку,
а некоторые   довольно странные остаточки и бездомные
тени появлялись-как на спиритическом сеансе,
-за границей.
Так,  в двадцатых  годах,
найденыш с нашим экслибрисом подвернулся
мне на  уличном  лотке  в  Берлине,
причем  довольно  кстати   это
оказалось "Войной миров" Уэллса.
Прошли еще годы,- и вот держу
в руках  обнаруженный  в  Нью-Иоркской
Публичной  Библиотеке
экземпляр  каталога отцовских книг,
который  был  отпечатан  еще тогда,
когда  они   стояли  плотные  и
полнокровные на дубовых полках,
и застенчивая  старуха-библиотекарша в
пенсне  работала над  картотекой
в   неприметном углу.













Прежде всего я смотрел,
который из двух автомобилей,
"Бенц" или  "Уолзлей",
подан, чтобы мчать меня в школу.
Первый  из них -
был  мышиного  цвета  ландолет.






красный,    с   красными   кожаными   сиденьями,
"Торпедо-Опель",
которым мы пользовались в деревне;




Гл. 12, 4 Три арки каменного,
венецианского вида мостика,
перекинутого через узкую  речку,
образовали  в соединении со своими отражениями
в воде три  волшебных  овала,
и  в  свою  очередь  вода
наводила переливающийся   отсвет на внутреннюю
сторону свода, под который скользила  моя  гондола.

Вашингтонская Библиотека Конгресса открывает для доступа исследователей рукописи великого русско-американского писателя Владимира Набокова, сообщил РИА Новости представитель Библиотеки Конгресса.

"После грандиозного успеха романа "Лолита", вышедшего в 1955 году, Набоков решил перебраться в Европу и в 1959 году передал многие свои рукописи Библиотеке Конгресса. Передал он их на условии, что они не будут выдаваться без специального разрешения до 23 июня 2009 года. И вот настал день, когда бумаги, наконец, найдут своих исследователей".